Круглосуточный

[Гремлины Inc.]

elizaveta елизавета зализина zalizina [emetsverse] Elle Fanning

третье лицо, заглавные буквы, не реже одного поста в две недели, духота и абьюз только в игре; знание канона, ну или почитайте для вайба, книги буквально за день-два глотаются

---

Не боится огня. В лопухоидном мире ухитрилась не сгореть в жутком пожаре, который сама же и устроила.
Глеб и Лиза - два случайно связанных артефактом любви человека, и это даже не основная проблема. Многоугольник их сложных отношений с Гроттер и Валялкиным едва ли возможно пересказать в пару предложений. Но кое-что общее у них есть, и, к сожалению, это тяга к одержимости объектом своей привязанности. Локон Афродиты не смог стереть прежних проклятий и выборов в их судьбе, но связал одним узлом, в котором они вынуждены жить.
Чувствовать то, что не должны, и ощущать ошибочность, и всё равно чувствовать, и даже иногда, отчасти, быть счастливыми этим. И быть несчастными.
Говоря о самой Лизе, она была неплохим игроков в драконбол, не самой последней по оценкам ученицей, и во многом всё-таки светлой девушкой. Немного (поначалу) драматичной и абсолютно верной. Позже во имя любви она была готова на самые ужасные вещи.
Вот только её склонность к самопожертвованию (особенно когда об этом не просят) не находит благородного отклика в сердце некромага. Ему можно отдавать всю себя, а он только покивает и попросит добавки, потому что ведь есть ещё душа, ведь есть ещё тело, которое однажды станет мертвой марионеткой, каждая кость, каждая капля крови, это всё можно отдать тоже, и он найдет этому применение с должным вниманием.
А ещё, иногда, им невыносимо тоскливо вдвоём, потому что за пределами означенной Афродитой магии их прежние одержимости никуда не делись. Эта тоска без выхода и ярость без адресата, которая жжёт, и жжёт, и жжёт.

пример поста

Лампочка в подъезде не горела, но в прорывы туч над городом проглядывали вспышки молний.
Она открыла так, словно хотела выбить дверью Кощею зубы или проломить грудную клетку, но ещё не умела быть богатыршей, и была только злой маленькой девочкой, но тень её, протянувшаяся до ног Константина Могилёва, казалась уже частью сказания — огромной, темной, словно шлейф зловещей птицы, несущей с собой гибель.
Кощей смотрел в чужие глаза с отстраненной усталостью, с улыбкой вмерзшего в лёд мертвеца. На его светло-русых, с затаившейся глубоко среди прядей редкой проседью, волосах искрились капли принесенного ветром дождя. Он наступил на порог каблуком ботинка, не перешагнув до конца, старательно нарушая приметы, и, повернув безошибочно голову, коротко кивнул зеркалу.

Не будет тебе мира, дом воплощения войны, так зачем пытаться?

Марья произнесла «здравствуй», но её голос — чистый, звонкий, ещё детский — нёс в себе что-то отдалённое и чуждое, с кислым привкусом пороха или налипшей на лезвие крови. Он был напоён дымкой бессмертного сна, тягучим, как смола, шёпотом вечной смерти. Её тон был знаком Кощею, но он знал: за этой девочкой скрывается женщина, которая однажды станет его врагом или гибелью.
Улыбка сползла с его лица, словно сонный паук, плечи напряглись и застыли узловатыми ветвями сухого дерева.
— Здравствуй, — эхом ответил Кощей, и в этом слове было сожаление, что её пути пересеклись с его. Ему хотелось, чтобы её жизнь была забвением, но он знал: для неё это не будет вечным решением. Рано или поздно буря случается.

Это ощущалось неожиданно комично: то, как он терпеливо расшнуровывал дорогие ботинки и вкладывал ступни в растоптанные тапочки, которые привычно обнаружил спрятанными между дверью и обувной полкой. Терпеливая суета наполняла его голову, успокаивала ум, растревоженный самим этим днём.
— Прости, ничего к чаю не взял, — буркнул Кощей, как приличный, но случайно попавший в чужой дом гость. Его голос был усталым и будто бы принадлежал не ему, а теням за его спиной. На подоконнике вздрогнула птица, встрепенулась, каркнула, как будто предчувствовала беду. «Родня Яги, — подумал он. — Они всегда знают».
Закрыв дверь, он трижды провернул замок, словно запечатывал не только дом, но и себя внутри. На кухне его взгляд остановился на алых каплях, мерцавших на пальцах Марьи. Те блестели, как живая кровь или росы, что стекают с древнего меча.

— А ты как давно... — Кощей не знал, как это спросить в этот раз. Он вздохнул со скрипом, отдавшимся где-то под рёбрами, в пустоте его сущности, главный элемент которой никогда не находился на своём месте, а всегда спрятан глубоко и далеко, — Ты?
Её глаза горели чем-то, что напоминало огоньки волшебного клубка, что вёл сквозь мрак и леса, но этот свет был скорее угрозой, чем обещанием спасения.
Затем Кощей, зыркнув по сторонам, сам выбрал стул и опустился на него без приглашения, но с видом, что всегда был здесь. Неторопливо скрестил ноги, подтянув брюки для удобства.
— Надеялся, что мы избежим этого разговора, — тонкие лучики морщин осветили края его глаз и углубили черты лица. Его глаза, тревожные и серьёзные, смягчились. Но во взгляде всё ещё было что-то от вороньего крыла, чёрного, как ночь, и немого, как забвение. Он сцепил костистые пальцы на своём остром колене и наклонился вперёд, не то хищно, не то — льстиво.
— Как тебе дышится?