ASOIAF. A Dream of Spring

[Гремлины Inc.]

СЕРАФИНА ФРЕЙ ИЩЕТ ПАСЫНКА-ЛЮБОВНИКА

JAMMOS FREY
ДЖЕММОС ФРЕЙ
пасынок и любовник // 35-36 лет // на ваше усмотрение

Michael Fassbender

I hate everything about you,
Why do I love you?
You hate everything about me,
Why do I love you?

Серафина глядит на него сквозь тонкую грань бокала, слегка прищурившись: вино подкрашивает резкие черты в алый, пурпурный, багряный, терракотовый.

Джеммос Фрей стоит спиной к свету, и контрастный профиль въедается в изнанку век. Вот он — готовый инструмент, камень для ее пращи. Лорд Уолдер Фрей — больной старик, но живучий, как таракан, а его сын, выкормыш Блэквудов, должен был стать очередной ступенькой к цели, которую Сера перешагнула бы, небрежно подхватив подол платья, но…

Но пальцы Джеммоса на ее бедре лежали так, словно там им было самое место. А потом и грубые, шершавые, искусанные губы. И лопнувшая застежка на платье, собственный смех в подушку, когда он возился с завязками нижней рубахи, путаясь в лентах, как сопливый мальчишка, познающий первую женщину; его злость, переходящая в одержимость, запалила разум, поселив в груди нечто большее, чем просто желание.

Серафина скинула его руки и сказала:

«Покажи мне, на что ты способен, сын Уолдера».

Он показал.

Тогда Сера выгнулась под ним, вцепившись ногтями в лопатки, и подумала: «Идеально».

Сейчас она думает: как же отвратительно все повернулось!

Луч вечернего солнца режет его лицо пополам: одна половина в королевском золоте, другая в тени; плечи широкие, как перекладина виселицы; у Джеммоса дрожит челюсть, желваки играют под резко очерченными скулами. Когда он злится, у него всегда так, но сейчас лицо у него словно у семилетнего мальчишки, готового разразиться слезами.

— Почему ты молчишь? — резко спрашивает он, кривя губы.

Серафина слишком хорошо знает этот тон и хрипотцу на согласных: когда он только проснулся; когда излился семенем и лежит рядом, тяжело дыша, уткнувшись носом ей в плечо; когда, устало глядя в стену, спрашивает: «как долго это будет продолжаться?».

— Смотрю на тебя, Джеммос, — отвечает она, растягивая гласные, — и думаю: сколько еще ты будешь притворяться?

Он как-то виновато дергает плечом: Джеммос Фрей никогда не умел прятаться. В этом вся его сила и вся его слабость. С Уолдером он холоден и собран, верный солдат и сын, продолжение рода. С ней срывается в липкую, болезненную искренность, и неизвестно, кого из них она пугает больше.

— Я? — теперь Джеммос почти задыхается; слова хриплым рыком срываются с губ, — Это ты, Серафина!.. Ты и твой братец.

При упоминании Петира колет под ложечкой. Серафина не уверена, чего Джеммос хочет больше: ее, брата или свободы?

— Петир здесь ни при чем.

— О нет, — усмехается Фрей, — Я видел, как он смотрит на меня, а ты — на него. Это игра, Серафина? Перетягивание каната? Кто кого?

Она не держит его на цепи, это давно не нужно. Стоило однажды поманить — не ласками даже, Джеммос мог получить если не любую, то многих, — а чем-то иным, близким и искренним, обещанием большего, и он добровольно шагнул в пучину их общего безумия очертя голову. Петир, как ни удивительно, умел быть покладистым, когда это требовалось общему делу. А может, и брат заигрался. Джеммос умел очаровывать простотой и силой, и Сера, и Пит были падки на такие безыскусные прелести.

Под кожей на его виске бьется тонкая голубоватая жилка; Сера хочет собрать ее пульсацию губами столь яростно, что кончики пальцев немеют. «Ты думаешь, что управляешь мной, но ты не правишь даже собой», — вот что он сказал ей однажды, а Серафина ударила его раскрытой ладонью по щеке вместо ответа. Звонко и с оттяжкой, оставляя пылающий алый след.

Серафина поджимает губы и в настоящем накрывает его кипящую скулу, гладит нежно, словно извиняется за прошлое. Как во сне он поворачивает голову и касается губами ее запястья. Губы сухие и горячие, шершавые — грубоватое касание скребет нежную кожу, посылая вверх к плечу колкие мурашки.

— Я не могу перестать думать… о тебе.

«О вас».

— О, Джеммос, — хрипло шепчет Серафина, — жена ждет тебя в Речных Землях.

Джеммос не двигается. Сера касается его лица, а он, как покорный щенок, прикрывает глаза, и ресницы у него длинные, почти женские, ажуром загибаются вверх. Вот такой он, когда не сопротивляется.

— Петир думает, что я играю с тобой, — шепчет она, самыми кончиками пальцев очерчивая абрис его скулы.

— А на самом деле?

Серафина склоняется и невесомо, почти целомудренно целует его в уголок рта.

— Я сама не знаю, — она улыбается.

Брат думает, что он играет всеми ими, но на самом деле заигрался сам. Вырывать сердечные привязанности с корнем ему не впервой, но чем чаще — тем больше души остается в окровавленных пальцах.

Джеммос перехватывает ее запястье и сжимает до хруста. Серафина морщится, но не отнимает руку.

«Господи, — в отчаянии думает она, — что же я наделала?..»

— Я помню, — говорит он тихо, — как ты впервые пришла ко мне. И я… — замолкает; язык юркой змейкой пробегает по верхней губе. — Блядь. Я тогда подумал: она же просто сука, ищущая забавы на ночь. Глупая, злая сука, подарившая мне надежду.

Серафина верит. И, возможно, это самое опасное, что она когда-либо делала.

— Я убью его, — выдыхает вдруг Джеммос, прикрывая глаза и прижимаясь к ее тонкой бледной ладони губами. — Я убью отца. И тогда ты будешь... Ты...

— Я буду вдовой, — заканчивает Серафина с кривой усмешкой на полных губах, — И ты будешь моим пасынком. И что тогда?

И что тогда?..

ДОПОЛНИТЕЛЬНО:

Как вы могли понять из скомканной заявки, я хочу собрать каст икс-мэнов этот чертовски привлекательный мужчина в пару, но в пару непростую. У нас тут сложный любовный треугольник или треугольник Карпмана? называйте как хотите с перетягиванием внимания на себя между Серафиной, Джеммосом, Петиром. Чем это по итогу закончится, одним богам известно, но мы поиграем и посмотрим.

Приветствуется игра на контрастах, а еще мы работаем по принципу «да»/«нет»/«обсудить».
Да: откровенные сцены, насилие (в рамках сюжета и характеров), нецензурная лексика, ментальные проблемы, манипуляции, физические конфликты.
Нет: необоснованный гротеск, фетиши, выходящие за рамки сеттинга, обесценивание персонажей партнера.
Все ключевые повороты касательно изменений отношений или чего-то, непосредственно связанного с нашими персонажами, обсуждаются. Все остальное — на откуп игроку в полной мере.

Мы с Петиром пишем как пойдет, но обычно от 3,5к символов. Можно лапсом, можно нет. Птицу-тройку не используем вовсе.

---

ПОСТ

Говорят, Роб пошел нравом в прадеда — тот еще был засранец. Эдда однажды видела черно-белую фотографию: на ней скалился во все зубы высокий крепкий ублюдок с серебристыми нитями ранней седины в густом ажуре шевелюры. На плечах ублюдка был небрежно наброшен мундир первой мировой со знаками отличия и множеством наград, и было в нем столько отвратительно-южного, что Эдду едва не стошнило.

Итальяшки, — с легкой насмешкой, продиктованной исключительно исконной нордической натурой, подумала Старк, — воры, бабники и коллаборационисты. Им нельзя доверять.

В Роберте, сквозь года, сошлись все самые поганые черты его рода. Он был красив, умен и абсолютно безответственен. Эдакий вечный мальчишка, без царя в голове. Бран, несмотря на то, что с Баратеоном он сдружился первым, неодобрительно поглядывал на сестру, когда та собиралась в очередные отвязные приключения.

— Поосторожнее бы ты с ним, — в своей неизбывной манере предупреждал он, на материнский манер скорбно поджимая губы. — Он чокнутый.

Эдда на это только хмыкала: ее сдержанной рациональности с головой хватило бы на троих таких, как Роберт, и еще осталось на кого-то поменьше.

Брандону не повезло пойти характером в мать, а Эдде — в отца. Вот уж где крылся краеугольный камень их вечных противоречий. В кого пошла Лианна, не знали они оба; фейский подкидыш, не иначе, она всегда выбирала самый поганый путь из возможных, особенно когда в неполные шестнадцать сбежала с патлатым крашеным байкером из местного клуба «Драконье пламя», а вернулась спустя год, зареванная, исхудавшая, с орущим младенцем в подоле и огромными, чернильными синяками в изгибах локтей.

Рехаб не помог, и спустя полгода Джон, тогда еще Сноу, остался сиротой; Брандон собирался забрать мальчишку к себе (все равно Кейтилин была уже глубоко беременна первым их сыном), но тут заупрямилась уже Эдда. Так в девятнадцать лет она сначала добилась опекунства над племянником, а спустя три выматывающих года универа, подработок и бесконечных походов по больницам (Джон оказался очень слабым ребенком и постоянно норовил откинуться в самый неподходящий для этого момент) — наконец оформила сына по всем правилам и фамилию Старков.

А после три часа рыдала, запершись в ванной с бутылкой дешевого коньяка, заливая соплями и слезами документы на усыновление.

Джон, конечно, знал, что он не родной, Эдда этого никогда не скрывала, справедливо решив, что доброхотов на свете хватает и тайна когда-нибудь обязательно выплывет наружу. Мальчишка рос на удивление тихим, понятливым и беспроблемным; Эдда его обожала и в меру своих возможностей окружала заботой, лаской и вниманием.

Роберт уже тогда не понимал, зачем Старк ввязалась во всю эту авантюру с судами, опекой и усыновлением. Ей едва исполнилось девятнадцать — вся жизнь впереди, на кой хер ее калечить? Они тогда орали друг на друга так, что стекла дрожали, а потом Эдда привычно зарядила ему по лицу, и их, попеременно изрыгающих проклятья, растаскивали соседи по кампусу (храни боги Артура и Кэсси!). Эдду отпаивали бурбоном, припасенным для субботней вечеринки, а Роберт, из носа которого текло алым, обзывал ее сукой.

Грустной тупорылой сукой.

Потом они, конечно, помирились, но Джона Роберт так и не принял; вечно соперничал с ним за внимание, хотя и старался делать вид, что это просто идиотская игра. Джон так или иначе мозолил глаза всем, кроме, пожалуй, самой Эдды — та в нем души не чаяла, позабыв, как в первое мгновение едва не прибила появившуюся на пороге сестру с пищащим младенцем на руках.

Лианну она так и не простила до конца, но это осталось в прошлом. Все ж таки мертвых любить проще, чем живых.

Когда ты средний ребенок, тебя вроде как любят, но не замечают. Ты можешь делать что угодно, а в ответ не получишь ни одобрения, ни осуждения, лишь мимолетную улыбку. Брандон был опорой семьи, продолжателем рода; Лианна — умницей-дочкой (до того как подсела на героин); Бенджен — неожиданным подарком и материнской отдушиной;

А Эдда была Эдит Старк, названная в честь Эдит Гассьон, потому что Лиарра обожала французский шансон. Умная, решительная, самостоятельная. С ней не делали уроков, не отвозили в секцию по плаванию, не проверяли, почистила ли она зубы перед сном. В собственном доме она была чем-то вроде невидимого гостя, и нет, это было скорее забавно и легко, потому что Эдде всегда верили на слово, не пытаясь вызнать подробностей. Идешь в библиотеку? Отлично, дочка, не засиживайся там и оденься потеплее, к вечеру обещали дождь.

И плевать, что на часах половина девятого вечера. Эдда могла пить, курить и красить волосы в ярко-синий, но… зачем? Это все равно осталось бы за кадром, точно она была приходящей звездой (средней паршивости, давно вышедшей в тираж) местного телешоу, чьи появления давно уже не сопровождались бурей оваций. Для всего этого у нее был Роберт, и вытаскивать его многострадальную задницу из приключений стало для Старк смыслом жизни — и задачей со звездочкой. Потому что кутил Баратеон с размахом!

В шестнадцать, обзаведясь поддельными удостоверениями, они — рослые и смелые — объездили все злачные места Манхеттена. Где бы ни появлялись, их всегда принимали за парочку лесбуха-плюс-педик. К Эдде подкатывали девицы, к Робу — пацаны разной степени смазливости, а под утро, когда от выпитого всем становилось конкретно похуй, что там у партнера в штанах, они просто менялись, хохоча над непомерной людской тупостью.

Роберт был законченным натуралом и бабником, а Эдда нет-нет, да спала с его девчонками просто смеха ради. Он ужасно от этого злился и называл ее предательницей.

Позже выяснилось, что трахаться друг с другом у них выходит значительно лучше.

Роберт говорил, что любит ее и даже трижды делал предложение руки и сердца: с крышкой от пивной бутылки, колечком от молока, а в последний раз и вовсе едва не припалив ей щеку косяком. Эдда хохотала, а внутри каждый раз разливалась тупая тоска, словно корку сдернули со старой раны. Роб любил не ее, а то, каким он становился рядом с ней: всесильным, бессмертным, мать его, великим!

Он не дарил ей цветов (Эдда любила похоронные белые лилии, но никогда не покупала их домой, потому что у Джона была аллергия);

Он не открывал перед ней двери (Нэд, идем скорее, а то опоздаем! Чего ты копаешься?..);

Он звал ее детским, придуманным — мужским, — именем (Эдда была не против, но так давно не слышала из его уст тянущего под ребрами «Эди-ит», что почти забыла, как оно звучит);

В общем, Роберт Баратеон был Робертом, Робом, Бобби, в плохие дни — гребаным Берто. А Нэд была Нэд, и будь у нее член между ног, все было бы проще. Роб ворчал, исправно таскал ей пиво, обезбол и тампоны, но ни разу не назвал ее красивой. Ни разу.

Да и плевать. Она всегда знала, каких женщин предпочитает Роберт — дорогих, изящных и ухоженных, — а Эдди была не из их числа. Не будь Серсея такой тупорылой сукой, у них с Робертом бы все получилось. Тонкая блондинка с мягкими руками, разодетая в шелка, тафту и бархат, обвела бы его вокруг пальцы и прижала к каблуку, но… Серсея Ланнистер была слишком глупа и надменна, чтобы переступить через собственную гордость.

По сравнению с Серсеей кто угодно будет выглядеть жалко. Любая, если подумать. А что она? Старая грустная сука. Не тупорылая, нет, в этом Роберт ошибся.

***

После они валяются на не заправленной постели — скорее на матрасе, потому что дойти до шкафа и вытащить свежее белье ни у кого из них не находится сил и желания. Коробки с заказанной пиццей стоят в ногах, распотрошенные на отдельные куски. Эдда облизывает жирные от соуса губы, оборачивается к Роберту, даже не думая прикрыться. Тот лежит на спине и смотрит на нее темным, густым взглядом, цепляя каждое движение, растворяя его в себе.

Эдда толкает его пяткой в бедро, и Роб, взрыкнув, ловит ее за щиколотку. Мозолистую ладонь колит легкая щетина — бриться ей лень, да и плевать, кого это парит? Она снова пихает его пяткой, метя рядом с пахом.

— Ты поправился, — говорит Эдда насмешливо, подбираясь к Роберту по постели. — Или это у тебя мышцы обвисли от безделья, пока ты просиживал задницу в директорском кресле? Надо было взять тебе салат. Обезжиренный, без заправки.

Он сатанеет за секунду и низко ворчит, пытаясь ухватиться за гладкое эддово плечо и уронить ее на себя, но Старк выставляет руки и ловко перекидывает Роберта щекой в пахнущую пылью подушку. Наваливается — она тяжелая и крепкая, сухая, ни единого грамма лишнего жира, а еще высокая, почти такая же высокая, как сам Роб, — и прижимает его локтем между лопаток. Остывшие после быстрой, почти животной случки тела вновь притираются друг к другу, и Эдда с оттягом кусает Роберта за загривок, ничуть не смущаясь, что останется след. Притирается щекой к крепкому плечу и широко лижет по-собачьи расслабленным языком.

Роберт под ней рвано вздыхает и слегка ерзает; у него снова встает.

— Напоминаю, — бормочет он. — Гандонов нет.

— Один есть, — фыркает Эдда, выпрямляясь на его бедрах и ведя ладонями по золотистой от загара спине. — Но в ванной тебя это не слишком заботило, засранец.

Роберт сдавленно фыркает, а Эдда снова думает о том, что, должно быть, бесплодна ко всем хера в прямом и переносном, или плодовитость Баратеонов дает осечку только на ней? Низ живота тянет, внутри все натруженно ноет; она не трахалась целую вечность, но когда рядом Роб, сложно сдерживаться в рамках приличий.

Эдда поводит плечами, расправляя лопатки, и трется о его поджарую задницу, оставляя потеки смазки на коже. Роберт с шумом втягивает в себя воздух и пытается перевернуться; она позволяет, но встать не дает, резко толкая в грудь. Полувставший член упруго ложится на ладонь, а после на язык полузабытой тяжестью. Роберт вцепляется пальцами в подушку и до хруста сжимает кулаки, словно никогда в жизни никто не сосал ему даже в фантазиях. Эдда обнимает головку губами, принимает на язык и медленно, томительно медленно пропускает в горло; плоть наливается прямо у нее во рту, поднимаясь окончательно.

Роберт хрипло постанывает, пытаясь ухватить ее за плечо, за волосы, как привык, но хвататься тут уже не за что. Когда-то Эдда носила тугую косу ниже пояса, и Роб хохотал, что даже так ее принимают за бучиху. А потом накручивал темно-русые пряди на кулак, вбиваясь в нее сзади.

Теперь его пальцы соскальзывают с бритого затылка к вискам, мажут по щеке, касаются контура растянутых против члена, натруженных губ; Роб приподнимается на локте, ловит ее взгляд и хрипло шепчет что-то (то ли ругается, то ли благодарит богов за ее ловкий язык); плоть пульсирует у Эдды на языке, и она перехватывает ее у корня, оттягивая мошонку.

— Рано! — хрипло шипит она, вскидываясь.

Глаза у Роберта совсем больные и черные-черные от растекшихся по радужке зрачков. Он на том уровне принятия, когда готов ползать перед ней на коленях, вымаливая возможность кончить, а Эдда человек простой — ей это льстит.

Она приподнимается, пару раз проводит скользкой ладонью по твердому стволу вверх-вниз и направляет член Роберта в себя, принимая с тихим, рваным вздохом. Она обхватывает его затылок, притягивая к себе, и он входит в нее, когда она уже почти не дышит; будь у них больше времени и больше сил, она бы трахнула его пальцами — Робу когда-то такое нравилось, — но сейчас хорошо и так. Нет, не хорошо, просто отлично. Эдда упирается ладонями в его грудь, горбя спину, и Баратеон наконец находит в себе силы обхватить ее под лопатками, вжимая в себя.

— Только… попробуй… — бормочет Старк, перемежая слова лихорадящими поцелуями. Они скорее сталкиваются губами, чем целуются по-настоящему, делясь дыханием и размазывая слюну по подбородку. — Кончить… внутрь.

— Сука, Нэд! — хрипит Роберт, подкатывая глаза. — Блядские боги… Сожмись, а?..

Эдда запрокидывает голову и хохочет, пока Роб под ней очередной раз умирает от простого мужского — грязной ебли.

***

— Пицца резиновая, — невнятно произносит Роберт с набитым пепперони ртом. — Давай прокатимся до рестика, а? Морепродукты, все как ты любишь…

Эдда бросает взгляд на часы: пять утра. Какие морепродукты в такое время?

— Вали домой, а? Я собиралась проспать полгода, — отвечает он.

Роберт тут же бросает недоеденный кусок пиццы в коробку и тянется к ней; на лице его мелькает потерянность, как у ребенка, брошенного матерью в толпе, глаза затапливает мольбой.

— Я останусь? Подрыхнем до обеда, потом скатаемся и купим тебе новые простыни. Ну пожалуйста, Нэд! — как в детстве канючит он.

— Не-а, — качает головой Старк, — Мне к часу в офис.

— Какой еще офис? — непонимающе хмурится Баратеон.

— Проект ICEWall, слышал что-нибудь? — хмыкается Эдда, вытягиваясь на постели и позволяя Робу подползти себе под бок и устроить косматую голову на крепком плече.

— Кибербезопасность? Госовцы? — шепчет Роберт куда-то ей в подмышку и прижимается губами, но Эдда слишком устала, чтобы рассчитывать на третий (четвертый?) раунд, так что просто шлепает его по макушке, как ласкучего, но до ужаса приставучего кота.

— Да. Зовут главным архитектором.

— Нихрена себе, — Роберт аж приподнимается на локте, замирает, а потом неуверенно тянет:

— А я думал, ты вернешься в 7kingdoms…

Эдда смотрит на него широко распахнув глаза, а потом начинает хохотать, запрокинув голову. Она ржет так, как давно не смеялась, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы и вместе с ними уходит напряжение последних дней, а Роберт смотрит непонимающе и до ужаса обиженно, не осознавая, что он такого сказал…

Нет, черт побери, кое-что не меняется никогда. Аминь, блять.