KICKS & GIGGLES crossover

[Гремлины Inc.]

levi; fear & hunger

Это моя винтовка. Таких винтовок много, но эта — моя.
Моя винтовка — мой лучший друг. Она — моя жизнь. Я должен научиться владеть ею так же, как я владею своей жизнью. Без меня моя винтовка бесполезна. Без моей винтовки бесполезен я. Я должен стрелять из моей винтовки метко. Я должен стрелять точнее чем враг, который пытается убить меня. Я должен застрелить его прежде, чем он застрелит меня. Да будет так…

Война выкорчёвывает людей из жизни, как мать выкорчёвывает дитя из лона акушерской кюреткой. Когда-то мечтал выбраться с неё, стать человеком или кем-то даже больше. Искать дорогу домой. Сцарапать с пальцев мозоли от цевья. Не плакать под салютом. Жаль, что это всё неправда. Смотри, тут всё в гангренозных трупах-цветах, и в запахе свежего гниения, и могилы преют в пастозной паутине плесени, как закваска под вафельным полотенцем.

Вместо солдат здесь похоронные венки. И всё же красиво.

Они обещали, что больно не будет, вроде как болюсно пропофол. Уснешь, а проснёшься уже совсем другим человеком, вытащат из тела шрапнель и бронебойные осколки, и зарастут намятые каской шрамы, и будет там ласковая медсестра с румяными круглыми локтями, с таким вырезом, что видно родинки на грудях, когда наклоняется менять повязки. Будет волшебная кнопка, по которой в вену льётся концентрированное счастье. Всё забудется. Соскребут до костей и нарастят на них новое мясо человечности. Брехня.

Думал, что все самое страшное позади.

Леви, никогда не будет больнее, чем сейчас.

Думал, вернёшься героем, к ногам падут женщины и цветы - не те, что на могилу, но ведь так даже лучше... Можно и без цветов и женщин: лишь бы обрести простой покой маленького человека. Завязать с героином, больше не класть под кровать ружьё. Перейти с зажигалки на спички, не боясь яркой вспышки. Делать что-то хорошее. Молиться, раскаиваться.

Мы герои других историй, druzhok.

О пьяных дебошах и ночной пальбе. Об отсыревшем порохе в нагрудном кармане. О том, "как там было". О том, как стреляешься навылет.

Позволь я тебе их расскажу.

---

хочется представлять между леви и павом какое-то больное подобие детско-отеческих отношений. степень их болезненности обсуждаема: хотите, пейринг и дедди юшьюз; хотите - ну просто позалипаем вместе в потолок под хмурым. а может, это будет супер токсик гиперопека или вымученная привязанность. а может, что-то здоровое, теплое и комфортное (настолько офк, насколько это вообще возможно с этими ребятами). мое финальное предложение: начать играть и посмотреть, что из этого получится по ходу дела, параллельно обмениваясь мыслями, и щупать/рассказывать, как игра ощущается, чтоб задавать направление. но я в любом случае настроен прохавать как следует стекла, считаю нужным это обозначить (как вообще можно с леви этого избежать...)
пишу раз-два в неделю-две (точно не реже последнего), стиль, регистр, оформление - могу подстроиться, могу не подстраиваться, а можем просто хуй забить и делать, как каждый привык. связь минимально поддерживать считаю нужным, чтобы давать обратку по игре (хотя бы раз в пост), но могу и мемчики покидать, если есть желание пообщаться
постами нынче обмениваться положено, так что тоже предложу друг друга пощупать за всякое интересное творческое до начала игры, чтоб потом не оказалось, что щупать мы любим в разных местах
наркотики, секс, кровь, маты, пив-павы (ха!) мы же за фунгер здесь все - только предложите (а то вдруг застесняюсь предложить сам), я играю все и даже немного больше

пример поста;

Так просто.

Металл гнётся, стонет и бесится, как скрученный столбняком больной. Войцех шныряет где-то в потрохах склада, пробивая топором дорогу через смердящие бензином кишки; он вдыхает дым.

Что-то пленит его, манит, он — как взявшая стойку легавая, идёт на запах, подняв на загривке шерсть. Не может противиться этому инстинкту; он и есть инстинкт, запах железа, бешеная пена на языке. Ничего не видит, линзы закоптило чёрным-чёрным дымом, но зрение ему и не нужно. Он видит больше, чем видят глаза. Больше, чем может осветить солнце. Снует по углам, будто знает это место, как родные казармы, ни одной падающей балки не касается его, ни один оголенный провод не жалит разрядом, все просто и правильно, как двигать шашки по чёрно-белым квадратам. Лишь однажды Пиро наступает на гвоздь, тот входит в резиновую подошву, что в масло.

Он смотрит секунду на землю и продолжает путь. Не больно.

Огонь лечит, ты разве не знал?

Сколько проходит времени? Он не засекал. Считает Пиро плохо, лучше говорить "Миссисипи" и загибать пальцы, затем сбиться, когда пойдет второй десяток, но руки заняты долгожданной добычей…

Выходит из пламени, как из пены морской, костюм облепляет тело второй кожей. Пахнет жженой резиной. Но если бы Солдат мог видеть — ох, если бы он мог видеть, как скрученное в мясокостный фарш лицо прорезало улыбкой! Как дрожат обугленные кости! Как искрятся зрачки-спичечные головки!

Он выходит и он говорит, голос отдает бурлением перегретой манной каши под крышкой.

— Ты, держать, — вкладывает в руки Солдата эту злосчастную деталь, держит напарника за запястья крепко-крепко, наложив его руки, будто на мощи, — Для Делла. Важно.

Смотрит в лицо, мол, понимаешь? Шершавые согласные на торцах, то ли от недостатка зубов, то ли от горького польского акцента — но так хочется быть понятым. Так и держит его за руки, что перед алтарем, сжимает пальцы до белых костяшек, пока небо позади взрывается радужной сахарной ватой и стекает на песок, пока острые звезды падают за шиворот, и Войцех невольно смеется, когда они щекочут его позвоночник.

Затем — отпускает. Берет с пояса топор, вскидывает его на плечо. С топора капает на землю сладкая-сладкая патока. Так и хочется лизнуть, но маска…

Взгляни, на что он способен, Солдат. Не из жажды денег, мести или скудоумия. Не из злости, ярости, болезни, но из любви. Это так просто, слушай, ведь без любви замирает внутри какой-то важный механизм (Дэлл бы наверняка сказал, какой), и любви достоин каждый — справедливый и чистый, почти Библейский закон. Но что делать, если лежишь в казармах по шестнадцать часов на деревянных половицах, один, и нет никому до тебя дела, что делать, если свело натужно сердце, и вспоминаешь, и помнишь, как мать горячее целует бутылку, чем мокрый твой лоб — придумываешь ей оправдания, находишь их, само собой в себе, и зубами скребешь эти чертовы половицы, пока дерево не застревает в окровавленных деснах? Что делать?

Войцех находит любовь в огне.

Пиро хлопает Солдата по плечу, чуть задерживает ладонь на его руке. Щупает пальцами, перебирает натянутые сухожилия, окаменевшие мышцы. Он сам, что закоченевшая глыба, но огонь не может его растопить. В его глазах темно, как если смотришь в колодец. Бросаешь туда спичку, и не видишь дна. Войцех смотрит на него, склонив голову на бок: неужели ОНО не греет тебя?

Пиро принимает огонь за любовь.

Так же, как принял какого-то несчастного механика за важный, почти мифический механизм, голову которого он выкорчевал пальцами и совсем немного — топором, чтобы отдать Солдату, как дивный дар.

И это тоже его любовь.

Пиро садится на землю, смотрит на дивный закат ЕГО творения, как взрываются на горизонте гранаты и чадит порох, как гложет огонь остовы бывших домов, голову его заполняет шум и треск, в душе селится теплый комок почти медитативного упокоения. Посмотри, Солдат, хочется сказать ему. Зачем уходить, когда ты обрёл нечто настолько прекрасное, всё равно, что обрёл себя, не будет больше казарм, смертей, насмешек, никто ведь не хочет быть плохим, в глубине души каждый стремится к богу, так дай огню очистить себя, или хотя бы будь милосердным и оставь меня здесь, но ты же помнишь — спичка, колодец и пустота, не было там сострадания, чтоб об него споткнуться или зацепиться, пока проваливается в бездну.

Столько всего хочется сказать. Но говорит он просто:

— Куда теперь?