KICKS & GIGGLES crossover

[Гремлины Inc.]

justitia; christian mythology

– вынимая облизывая смотря на просвет – видя сквозь целое
изменённое пустотой меня (понимая что она может быть
любой формы) я проникаю в тебя языком держа в голове нож;

Приношение тел (друг другу) - она словно на шарнирах: заламывает локти да закатывает глаза так драматично, что Мужество готовится провалиться в гости к недругам на счёт «раз», только бы не видеть этого. И кажется, всё в ней настоящее: беспокойство, настойчивость, наивность; но всё через край выплёскивается - переигрывает (дай боже), перетягивает на себя край одеяла, насаждает топкое чувство виновности, если действие - в противовес. Резистентно сопротивляется течению времени - хмуро наблюдает за сгорающими империями, скрежещет зубовно при виде вынужденных трансформаций - у всего и вся своя является справедливость, каждый сомневающийся человек мнит себя правым, и всё сложнее делать собственные выводы.

- Ничего не понимаю, -
пряди липнут ко лбу, измождённому лихорадкой; папина гордость, любимая девочка спесиво морщится, подбирает под себя колени, возводит стены. Всю свою бытность топит за перевыполнение плана, трудоголит напролом (на доске достижений всё чаще грозовое облако, а не улыбающееся солнце), направляет людей на правильный путь, а тут раз - и толчок в сторону исконно правильного приходится делать всё настойчивее, границы чёрного и белого вдруг расширяются, и тут вам серое, и серобуромалиновое, и если под правильным углом взглянуть - проблем нет вовсе, под правильным ракурсом справедливое оправдание находит поступок различной масти.

Справедливость требует соответствия во всём - правах и обязанностях, преступлении и наказании; но со временем она ослабит хватку, и в первую очередь к себе. Ангельская пыль щекочет припудренный носик, она не спит до утра следующего дня, царапает ноготком металлические скулы и всё спрашивает по кругу, словно заведённая: вот нахуя нам эта работа, всё же катится уверенно в тар-тарары проклятые. И закрывает рот, сцеживает замертво челюсть, словно провинившись, одёргивает себя, смаргивает неуверенность (отец не слышал, не беспокойся).

- Я запуталась, -
щебечет Справедливость, закрывая ладонями вспененную румянцем кожу. Мужество затягивает галстук - он перманентно закрывает след от ошейника - и кусает молочное плечо. Её так легко довести до беспамятства.

---

сей дамочке буду несказанно рад! графический прототип свободен, да и образ в целом пластичный, обговариваемый совместно для обоюдного комфорта;
перед непосредственным обсуждением, буду признателен пробному посту любой удобной тематики с твоей стороны. со своей — приблизительная манера письма, с которой придётся смириться, в зарисовке и ниже. это поможет исключить ряд проблем, сопутствующих несоответствию уровней и характера.
к сожалению (или, к счастью), я не ищу круглосуточного общения двадцать четыре на семь — ищу грамотного письма и понимания персонажа. я не обещаю «скорострельных» ответов на личные весточки и посты uno momento, так как большую часть моего времени бессовестно сжирает работа. даже не так - гарантировано, честно и открыто предупреждаю: не смогу отвечать незамедлительно, потому что скорость и отсутствие времени это уже не лечится. пропадаю, но обязательно возвращаюсь. любые вопросы решаются через буквы, лучше не молчать, иногда я бываю умным. я не могу привязаться к тебе тенью и, тем более, не привязываю тебя к себе. просто полюби историю, и раздели её со мной;

пример поста;

бог любит троицу
сломай себе два пальца
и крестись здоровыми

---

Пыль да смола - внутренности лениво переворачиваются; святыми костями получается умело ложиться на амбразуру, зрачок аккуратно закрывает дуло пистолета. Мужество щерится на солнце, пускает корни в чернозём, пропитанный пустыми надеждами и короткими письмами родственникам. Война - состояние перманентное, вальяжно перетекающее из одной фазы в другую; понятия путаются, приказы выполняются. Усталость берёт измором - затишье на поле брани пугает недолговечностью. Мужество устало гудит желваками под кожей, Алчность смотрит на него глазами великих императоров, жадно алкающих власти, глазами малолеток, срывающих джекпот славы (тринадцать выстрелов в одноклассников в счёт просроченной кармы), глазами богострастных уверовавших в своё единое и ничто другое возможное. На секунду ему чудится масляный, сандаловый взгляд Гордости - спрашивать, о чьё нутро на этот раз та точит коготки, желания нет.

Гнёзда пустуют, бледнеет верёвка, тлеет огонь - этот спор стелется от ступней Яхве, повёрнутых на восток; то и дело, что бегаешь да умасливаешь, смысл улавливаешь, закапываешься по уши в далеко не свои, но своих питомцев проблемы. Благодетель - и даже на зубах уже неприятно хрустит. Верить в благо, оказывается, то ещё ярмо.
- Прошу, хотя бы сегодня, давай без зубоскальства, -
спокойно произносит Мужество.
- Я чертовски устал, - признаётся, отводя на секунду взгляд.

На шее бьётся маленькая жилка - Мужество царапает её ногтями, воспалённая кожа норовит отвалиться неровными лоскутами. Бледно-синее окружие, незаметное человеческому взгляду, убегает за воротник; сторожевая петля, повешенная заботливой рукой Отца, уже давно не мешает дышать - ослабевает редко, железом раскалённым напоминает о том, что первое и самое главное бремя - служить. Чувство вины не притупляется с годами. Благородство не умирает по прошествии столетий. Верность не изнашивается как старая рубаха после длительного ношения. Не верьте слепым простакам, на каждом углу воспевающим - человеческие ценности ветхи. Не верьте. Они всегда останутся рядом - за спиной, ночным наваждением, слезами плакальщиц; боль не ослабит хватку. Не ослабит. Мужество никогда не чувствует себя бессильным, и сейчас к собственной дезориентированности ползёт, упрямо цепляясь за остатки самообладания, чувство вселенского наёба и злости.

Бьёт с особым цинизмом, но не убивает - Алчность улыбается, придвигается ближе; Мужество делает шумный вдох - к запахам алкоголя и вывернутых наизнанку человеческих душ норовисто примешивается вуаль лёгкой сладости, вседозволенного желания. Грехи на то и зовутся Страстями, что играючи всё портят.
- Не знаю, какую игру ты затеяла, - Мужество поворачивает голову навстречу её ладони, поднимающейся по плечу; её лицо оказывается едва ли не вплотную, но морок в глазах рассеивается. Шепот последних слов скатывается по напряженным скулам, теряется в пустой рюмке. - Я плохой игрок и, кажется, тебе это известно.

- Боюсь предположить, на какие жертвы ты пошла, - он прячет усмешку в рюмке, взгляд иссекает яремную вену. Её чужеродность давит на плечи, деревенский паб, наполненный трескучими голосами дальнобойщиков, явно не золотой молодёжи да местных забулдыг, совсем не бьётся с декорациями, к которым привыкло её холенное, расслабленное тело. Алчность дотрагивается до запястья, по коже пробегает прицельный электрический импульс. Где-то за горизонтом Яхве переворачивается, желательно, в гробу. Противоположности, созданные для вечного противостояния, имеют много больше общего, чем кажется по-первой.

- Решила сменить обстановку? - звучит риторически, потому что Храбрость уже знает ответ. Ей, видимо, просто стало скучно.
Под кожей пляшут мурашки - то ли от её непосредственной близости, то ли из-за чужих взглядов, плотоядно сконцентрированных за её спиной. Естественно, Алчность собой меняет планы на вечер. Температура медленно, но верно повышается. Мужеству, впервые за несколько недель, становится интересно.