369470,2 Написал(а):

Опора Приручения

Выведение или отлов, дрессура и приручение разнообразных тварей — изумруды являются поставщиками всех видов необычных существ, а также специалистов, способных с ними совладать.

Гильдия продаёт огромное количество животных, а их дрессировщики работают возницами, тренерами и конюхами по всей Атрии. Изумруды выращивают на продажу выдающиеся образцы магических тварей (для боя, охраны, хозяйства, езды, в качестве домашних зверей или фамильяров), предоставляют как обычных животных, одомашненных волшебных зверей, так и породы, выведенные искусственно. Тесно сотрудничают с Белой Башней в области генной маго-химии ради создания уникальных тварей, но ряд разработок хранят в тайне. Именно изумруды вывели феониксов в качестве свадебного подарка, когда король выбрал супругой Силариаль из их дома.

Пожалуй, вечная улыбка на ее лице никогда не была так некстати.

Вот уже несколько дней прошло с того момента, когда вслед за зеленым небом пришли скавены. Катастрофа обрушилась на Терру, унося с собой жизни, привнося Тьму. Но самым страшным испытанием для Ее Вдовствующего Императорского Величества были не крысолюди, не дрожащая земля под ногами, не взор второй Проклятой луны. А удар в спину.

Любая катастрофа была бы ей по плечу, и вместе с Вечным Долом они не пали бы перед ликом страшного бедствия, - так она хотела думать. Но только бы не ранение любимого сына, только бы не следующий за этим глубокий сон Короля… Его правление и без того началось на залитом кровью помосте, а теперь вот и священная церемония нового царствования окроплена алыми реками.

— «Сколько еще я должна отдать?!» — Вопрошала она в сердцах и злилась так, что тяжелые медные локоны заливались огненным маревом, а улыбка искажалась в жуткую гримасу, уродующую прекрасное эльфийское лицо.

Но все это испытание веры, все это лишь очередное препятствие перед тем, чтобы ее Феникс возвысился над остальными. Ведь так? Только бы материнское сердце выдержало. Только бы хватило сил сдержать свой рассудок в дрожащих руках. Лливеллин еще жив и одно только это дает надежду утром увидеть Солнце.

А этой ночью ей снова не спится. Но ничего: иллюзия от артефакта скроет любой признак усталости, любые следы пролитых слез. И сейчас королева-мать входит в зал заседания Малого Круга Лордов, чтобы дать волю мыслям и подготовиться к новому дню. В ночной тиши стол, вымощенный кругом, — священным символом солари, — кажется больше, чем при свете дня. На завтра почти каждое кресло пред ним будет занято теми, чьи головы старательно стяжают идеи сохранения или отмщения, и каждый из них непременно отберет свой кусок этого стола, как прежде забрал право голоса. Только одно кресло будет пустовать… Но она чинно займет место рядом, дабы защитить интересы Короля.

Силариаль обходит стол вокруг и кончики ее пальцев касаются его поверхности, ведя длинную черту по периметру.

— «Ллевелла, моя девочка,» — на миг останавливается Королева около одного из мест. — «Сколько еще выпадет на нашу долю испытаний? Кто знает? Вот только не сомневайся. Никогда не сомневайся, моя дорогая: мы выстоим перед каждым. Завтра на совете мы сделаем то, что должно, чтобы сохранить эту иллюзию мира. А затем… возьмем то, что принадлежит по праву. Я всегда буду рядом и никогда не оставлю вас с Лливеллином. Втроем мы нерушимая сила и непременно под взглядом Солнцеликого достигнем высот.»

Звук каблуков эхом отражается от сводов пустого зала. Королева не может стоять на месте, ее путь предопределен.

— «Лаэрис Алмазного Дома и Каллиан Дома Жемчуга.» — Ее Величество замедляет ход. — «Я помню этот милосердный лик Миралун и как взгляд ее был пронзителен. А теперь смотрю в ваши глаза, сыны великих Домов, связанные кровными узами. Настало время вам держать слово и вести мудрыми помыслами Дол Галадрин. Но оправдаете ли вы надежд в столь темный час? Лаэрис, глава Журавлей, ответь: есть ли место милосердию, когда кровь Короля-Феникса пролилась вновь? Юный Каллиан, будет ли тверда твоя рука до конца? Не подведет ли здоровье? Впрочем… Время покажет. А мы все рассудим.»

Она следует дальше, и лунный белесый свет падает на место той, кому и есть место только лишь при луне. Силариаль гордо вздымает голову, смотря свысока.

— «Если бы не Алания.» — Пальцы ревностно впиваются ногтями в стол. — «Если бы не Алания…» — Следует тихий короткий вздох. В сердце, там, где теплилась их с леди Дома Обсидиана дружба, уже не осталось места горькой печали – время забрало своё. — «Ты слишком молода и неопытна, Лорейн. Уступи бразды тем, кто уже достаточно насмотрелся на судьбы народа, и кто знает наверняка — как нужно править. Твое дело – учиться. Если, конечно, сможешь…»

Но дальше взгляд ее обращается к месту напротив, смягчается самую малость.

— «Серапис, мой старый друг… Могу ли я все еще так тебя называть?» — На кончиках пальцев Силариаль тлеет теплый свет маленьких огоньков, они не оставляют за собой следа, кроме как послесвечение памятных дней. — «Мудр твой взор, да не растерял ли остатки Огня за прошедшее время? Скажи мне, Ваша Светлость, где правда? Укажи путь к истине, но не мешай следовать зову сердца. Я обращу все молитвы к тому, чтобы эти дороги слились воедино. И помолюсь за тебя, за Обсидиадовый Дом.»

Каждый шаг Алой Королевы ведет ее к неминуемому. К месту, что окажется завтра пустым. Вот только…

— «Риардан Дома Терновника.» — Неоднозначные мысли селятся в голове, и, пока никто не видит, ее улыбка растекается ядом, вновь искажает лицо. — «Ты был приставлен, да не уследил. Сильвания далека, но почему руки твои не оказались длиннее? Впрочем, тебе повезло. Всякий Король знает: пес на цепи лучше мертвого пса.»

Ее иллюзия светлого не тронутого ранами лица рассыпается в прах, и только лишь артефакт не дает явить миру то, какое уродство прячет под собой. Но всполохи алых огней селятся в локонах длинных волос, обнимают весь ее статный силуэт. И подойдя к месту Короля-Феникса, встав по левую сторону, Силариаль упирается обеими руками в стол, чтобы правой закрыть «Лливеллина». Жгучий свет освещает эту половину круглого стола, когда взгляд залившихся янтарем глаз обращается напротив.

— «Асмодей Дома Тиса…» — Улыбка вряд ли теперь когда сможет сойти с ее лица, но взор уцелевшего глаза всё так же остер, чтобы смотреть в завтрашний день. — «Тень Закатного Дворца. Ответь мне, Тис, зачем тебе регентство? Разве не получил ты место в Малом Совете, а вместе с этим право голоса во всеуслышание? Толика власти уже при тебе или ты нуждаешься в чем-то другом? Но ты ведь прекрасно должен понимать: Тень остается Тенью, только пока в небе властвует яркое Солнце.» — Она выпрямляется над столом, отнимая руки, не отступая от места. — «Лучший правитель — тот, о котором народ знает лишь то, что он существует. А о Вас, Ваше Янтарное Высокопревосходительство, точно ли стоит кому-то знать? Впрочем, надеюсь, мы с Вами придем к соглашению в этом споре. И надеюсь, что наши с Вами конечные цели совпадают.»

Ярким пламенем, благостным сиянием заливается фигура Силариаль, когда она величественно шествует дальше. На сейчас стоит оставить этот зал, но не оставить мысли. Завтра будет новый день. Завтра она сделает новый шаг.

В доках полисов Атлантиса всегда хватало забот. Торговцы прибывали и отбывали, как по часам, выгружая тяжелые тюки и ящики на «далекие заморские берега» в надежде заработать на изысканных вкусах местной знати. Их работа не заканчивалась даже с закатом солнца. Между собой они бегло перешептывались и ухмылялись, указывая огрубевшими ладонями на массивные колонны возвышающегося на горе акрополя. Гордой вереницей перетаскивали они свои товары в сторону рынка, то и дело обсыпая местных лодочников своим бахвальством и лестью. «О, как им нравятся Атлантис и его укрепленные пристани, укрывающие в тенях садов гордый флот сената. Как необычно! Как уникально!»
Гратион всегда наблюдал за их лепетанием с плохо скрываемым утомлением и легким снисхождением.
Если спросить местную стражу, порт едва ли сильно отличался от любых других: слишком людный, шумный и, что немаловажно, притягивающий к себе охотников легко поживиться. Преступность подымала свои носы везде, где пахло золотой монетой, и вынюхивала карманы шире, чтобы засунуть туда свои крючковатые пальцы. Вот только занимались этим в основном неместные или недавно перебравшиеся в город: те, кому было еще невдомек, что прокуратор вот уже несколько лет к ряду высылает особый отряд стражей вести ночной караул. С тех самых пор город мог гордиться тем, что количество неразрешенных преступлений в доках уменьшилось в десятки раз, а если и случалось, то по личному договору с самим прокуратором.
Гратион никак не мог взять в толк, как умудрился попасть в этот «особый отряд». Он не считал себя отличившимся выдающимися умениями да и, видят боги, не старался выпячиваться. Стражник привык, приосанившись, отвечать односложно, выполнять поручения исправно, но никогда не пытаться лишний раз дать о себе знать. Ведь чем больше кажешься дураком, тем меньше с тебя будут требовать. Практика, работавшая практически всегда. Вот только нынешний прокуратор оказался не лыком шит. Всякий раз он будто видел стража насквозь, охотно и по доброй воле отправляя Гратиона в самый пыл городской суеты, при этом приговаривая похвалы. Всякий раз мужчина прикусывал язык и старался не сильно хмуриться, слыша, с какой хищной гордостью правитель говорит о своей «полиции».
В отряде, отправленном на патруль сегодня, Гратион был самым юным, потому по негласной традиции, в принятии которой молодой человек голоса не имел, отсылался в обход самой долгой тропы, что проходила от порта до рынка и дальше по узким проулкам «улиц блаженства». И, хотя улицы могли называться «блаженными», их содержимое было на порядок порочнее вырисовываемой фантазией картинки, особенно в ночное время суток. Услышав предстоящий ему путь, мужчина тяжело перевел дух и слегка поежился на морозном воздухе.
«Угораздило же», — сплюнул Геланор, натянув шлем покрепче и молча зашагав в направлении опустевшего к ночи рынка. Хотел бы он побеседовать с тем, кто определил его в «особый караул». О, как бы он наговорил ему за то, да и за это тоже. Однако с диким вепрем спорить было безопаснее, чем с нынешним прокуратором, потому Гратион покорно плыл по течению, наблюдая за тем, в какие новые подозрительно грязные воды оно его занесет.
Солнце окончательно скрылось за горизонтом, когда Гратион добрался до «улиц блаженства». В темных проулках веяло помойным смрадом и спиртом, но мужчина давно привык к подобному антуражу. Он легким движением поправил шлем, ухватился покрепче за ксистон и зашагал выверенной, марширующей походкой по крошащейся кладке самых злачных улиц города. То и дело до его ушей доносились далекие возгласы, хохот и пьяные всхлипы, на которые стражник, впрочем, не обращал никакого внимания, почитая за естественный шум «улица блаженств». Взгляд его, сфокусировавшийся, но не цепляющий ничего конкретного, скучающе блуждал по дверям домов, а ум перечислял в голове: «Таверна Золото Руна», «Бордель Мадам Мастридии», «Лавка Шестелапого Хос…а?». Стражник резко остановился, втыкая кончик копья в землю.
На его пути стояли двое мужчин. Один, очевидно только вышедший из борделя, и второй, чьего лица Гратион не мог рассмотреть. А между ними разгоралась до боли знакомая сцена, которую ввиду особенности службы дозорный видел великое множество раз. «Не позавидуешь работникам Мадам Мастридии», — подумалось Геланору, но он тотчас был вынужден поймать свои мысли и припрятать их куда дальше. Ведь, когда его глаза смогли выловить отдельные черты потенциальной жертвы, Гратион заприметил причудливую, совершенно не подходящую борделю одежду. Либо бордель начал использовать чужеземные ткани для привлечения клиентов, либо выходец из борделя был вовсе не работником, а простым несчастным, кого угораздило нарваться на неприятности.
Стражник подавил очередной вздох. Будь этот юноша работником или хотя бы постоянным гостем борделя, за ним бы приглядели местные охранники или сама Мастридия. Однако ситуация накалялась, а помощи, как видно, ждать не приходилось ни от кого кроме зазевавшегося дозорного. Нахмурившись, Гратион присвистнул, тем самым обратив на себя внимание пристававшего. Широкоплечий шкаф грубоватого сложения и слегка горбатый… Из уст Геланора вырвался еще один тяжелый вздох.
— Опять ты за старое, Диодор? – гаркнул он сердито, покрепче ухватившись за копье, — Никак тебя жизнь не научит прекратить распускать свои лапы!
Именуемый Диодором резко развернул свою, перекошенную яростью и заметно хмельную «морду», невольно выпуская свою жертву из крепкой хватки лишь за тем, чтобы во все глаза уставиться на объявившегося стража.
— Будь ты умнее, прошел бы мимо, — Гратиону не пришлось по душе, как недобро ухмыльнулся собеседник, демонстрируя ряд неровных зубов, — Кишка тонковата будет мне мешать, псина прокураторская. Вас разве не учат выбирать противника по размеру?
Стражник заметно напрягся, заметив то самое выражение, с каким обычно еще более недобрая мысль посещает такие похабные умы, какие были у Диодора.
— Или хочешь увести мой товар? Да я твоими внутренностями окрашу эти двери!
«Что же за день такой», — подумалось Гратиону. Стараясь не терять бдительности, он перевел взгляд на чужеземца и как можно аккуратнее кивнул ему в противоположную сторону улицы: во мрак, где при желании можно было быстро скрыться от взглядов двух мужчин и убраться по добру, по здорову, пока развратный громила был отвлечен новой мишенью. Дозорному лишь оставалось надеяться, что незнакомец способен считать его предложение о побеге без слов.

В доках полисов Атлантиса всегда хватало забот. Торговцы прибывали и отбывали, как по часам, выгружая тяжелые тюки и ящики на «далекие заморские берега» в надежде заработать на изысканных вкусах местной знати. Их работа не заканчивалась даже с закатом солнца. Между собой они бегло перешептывались и ухмылялись, указывая огрубевшими ладонями на массивные колонны возвышающегося на горе акрополя. Гордой вереницей перетаскивали они свои товары в сторону рынка, то и дело обсыпая местных лодочников своим бахвальством и лестью. «О, как им нравятся Атлантис и его укрепленные пристани, укрывающие в тенях садов гордый флот сената. Как необычно! Как уникально!»

Гратион всегда наблюдал за их лепетанием с плохо скрываемым утомлением и легким снисхождением.
Если спросить местную стражу, порт едва ли сильно отличался от любых других: слишком людный, шумный и, что немаловажно, притягивающий к себе охотников легко поживиться. Преступность подымала свои носы везде, где пахло золотой монетой, и вынюхивала карманы шире, чтобы засунуть туда свои крючковатые пальцы. Вот только занимались этим в основном неместные или недавно перебравшиеся в город: те, кому было еще невдомек, что прокуратор вот уже несколько лет к ряду высылает особый отряд стражей вести ночной караул. С тех самых пор город мог гордиться тем, что количество неразрешенных преступлений в доках уменьшилось в десятки раз, а если и случалось, то по личному договору с самим прокуратором.

Гратион никак не мог взять в толк, как умудрился попасть в этот «особый отряд». Он не считал себя отличившимся выдающимися умениями да и, видят боги, не старался выпячиваться. Стражник привык, приосанившись, отвечать односложно, выполнять поручения исправно, но никогда не пытаться лишний раз дать о себе знать. Ведь чем больше кажешься дураком, тем меньше с тебя будут требовать. Практика, работавшая практически всегда. Вот только нынешний прокуратор оказался не лыком шит. Всякий раз он будто видел стража насквозь, охотно и по доброй воле отправляя Гратиона в самый пыл городской суеты, при этом приговаривая похвалы. Всякий раз мужчина прикусывал язык и старался не сильно хмуриться, слыша, с какой хищной гордостью правитель говорит о своей «полиции».

В отряде, отправленном на патруль сегодня, Гратион был самым юным, потому по негласной традиции, в принятии которой молодой человек голоса не имел, отсылался в обход самой долгой тропы, что проходила от порта до рынка и дальше по узким проулкам «улиц блаженства». И, хотя улицы могли называться «блаженными», их содержимое было на порядок порочнее вырисовываемой фантазией картинки, особенно в ночное время суток. Услышав предстоящий ему путь, мужчина тяжело перевел дух и слегка поежился на морозном воздухе.

«Угораздило же», — сплюнул Геланор, натянув шлем покрепче и молча зашагав в направлении опустевшего к ночи рынка. Хотел бы он побеседовать с тем, кто определил его в «особый караул». О, как бы он наговорил ему за то, да и за это тоже. Однако с диким вепрем спорить было безопаснее, чем с нынешним прокуратором, потому Гратион покорно плыл по течению, наблюдая за тем, в какие новые подозрительно грязные воды оно его занесет.

Солнце окончательно скрылось за горизонтом, когда Гратион добрался до «улиц блаженства». В темных проулках веяло помойным смрадом и спиртом, но мужчина давно привык к подобному антуражу. Он легким движением поправил шлем, ухватился покрепче за ксистон и зашагал выверенной, марширующей походкой по крошащейся кладке самых злачных улиц города. То и дело до его ушей доносились далекие возгласы, хохот и пьяные всхлипы, на которые стражник, впрочем, не обращал никакого внимания, почитая за естественный шум «улица блаженств». Взгляд его, сфокусировавшийся, но не цепляющий ничего конкретного, скучающе блуждал по дверям домов, а ум перечислял в голове: «Таверна Золото Руна», «Бордель Мадам Мастридии», «Лавка Шестелапого Хос…а?». Стражник резко остановился, втыкая кончик копья в землю.
На его пути стояли двое мужчин. Один, очевидно только вышедший из борделя, и второй, чьего лица Гратион не мог рассмотреть. А между ними разгоралась до боли знакомая сцена, которую ввиду особенности службы дозорный видел великое множество раз. «Не позавидуешь работникам Мадам Мастридии», — подумалось Геланору, но он тотчас был вынужден поймать свои мысли и припрятать их куда дальше. Ведь, когда его глаза смогли выловить отдельные черты потенциальной жертвы, Гратион заприметил причудливую, совершенно не подходящую борделю одежду. Либо бордель начал использовать чужеземные ткани для привлечения клиентов, либо выходец из борделя был вовсе не работником, а простым несчастным, кого угораздило нарваться на неприятности.

Стражник подавил очередной вздох. Будь этот юноша работником или хотя бы постоянным гостем борделя, за ним бы приглядели местные охранники или сама Мастридия. Однако ситуация накалялась, а помощи, как видно, ждать не приходилось ни от кого кроме зазевавшегося дозорного. Нахмурившись, Гратион присвистнул, тем самым обратив на себя внимание пристававшего. Широкоплечий шкаф грубоватого сложения и слегка горбатый… Из уст Геланора вырвался еще один тяжелый вздох.
— Опять ты за старое, Диодор? – гаркнул он сердито, покрепче ухватившись за копье, — Никак тебя жизнь не научит прекратить распускать свои лапы!
Именуемый Диодором резко развернул свою, перекошенную яростью и заметно хмельную «морду», невольно выпуская свою жертву из крепкой хватки лишь за тем, чтобы во все глаза уставиться на объявившегося стража.
— Будь ты умнее, прошел бы мимо, - Гратиону не пришлось по душе, как недобро ухмыльнулся собеседник, демонстрируя ряд неровных зубов, — Кишка тонковата будет мне мешать, псина прокураторская. Вас разве не учат выбирать противника по размеру?

Стражник заметно напрягся, заметив то самое выражение, с каким обычно еще более недобрая мысль посещает такие похабные умы, какие были у Диодора.
— Или хочешь увести мой товар? Да я твоими внутренностями окрашу эти двери!
«Что же за день такой», — подумалось Гратиону. Стараясь не терять бдительности, он перевел взгляд на чужеземца и как можно аккуратнее кивнул ему в противоположную сторону улицы: во мрак, где при желании можно было быстро скрыться от взглядов двух мужчин и убраться по добру, по здорову, пока развратный громила был отвлечен новой мишенью. Дозорному лишь оставалось надеяться, что незнакомец способен считать его предложение о побеге без слов.

Посвящённым во Мрак известно многим больше о происходившем в родном краю: за гимнами крови и стали звучали голоса алчущей не сколько безраздельной власти, а возрождения и мести. То, что на виду казалось войной Первого и Второго Домов за город-бастион, истинно было противостоянием почитателей Ткачихи и последователей Теней-Близнецов, сохранивших во мраке веков отвергнутую в Подземье веру и многочисленных в стенах Чольссина.

Разгореться идее переворота помогла божественная искра: в стенах Второго Дома родились близнецы Миркет и Нелмет, рано получившие благословение Близнецов и нареченные избранниками мессианского пророчества по вознесению исконной веры в Дол Наггароте. Именно за ними сгустились тени тайных жрецов и просто верующих, ожидавших предначертанного часа расплаты и власти Мессий над Первым Домом Чольссина.

Весь город утопал в нахлынувших последствиях кровавой резни: больше, чем ожидалось, потерял вознесшийся Второй Дом — кроме Верховной Матроны и всей ведущей женской линии последователи Теней-Близнецов лишились одного из божественных избранников, младшего Нелмета.

Элруил подумал, что не зря держал дистанцию: с недюжинной прытью ещё больной Серапис вцепился в оружие. А мог бы в него. В который раз кинжал переживал осмотр, будто сколы или зазубрины лишили бы его благословения. И уже готовый сказать, что это было неудивительно: у него имелось не мало других умений, дроу осекся и негодующе вздохнул, не став тратить воздух на бесполезные звуки. Косой взгляд твердил, что лихорадочный старческий разум уверился в чем-то, что выбить из него можно было лишь вместе с духом. Серапис и прежде походил для него на стену, но теперь Элруил уверился, что с ней же он и разговаривал.

Приказ не спешить подействовал. Только в противоположную сторону, от князя. Но стоило дроу развернуться к выходу, как он услышал неладное, несущееся к ним на всех порах, что заставило отпрянуть с пути, лишь бы не распластаться на полу от столкновения с тараном. Дверь с треском ударилась о стену. Элруил вовремя отошел и не распечатался на ней, в отличие от удивления на его лице, с которым взглянул на Теанора. Вот уж кого точно по пути переехали.

От цепкого взгляда лекаря, не предвещавшего добра, как от взъярившейся собаки, спасли лишь команды осипшего хозяина. «Вот мой шанс», — дроу взбодрился. Затем уже второй приказ застал у Теанора, и они устремили друг на друга глаза, в которых не было ни тени сомнения в действиях другого. «Близнецы, я в дерьме», — дроу помрачнел. Не тешась сопротивлением, он остался на месте и проводил южанина взглядом из комнаты, что стала его ловушкой.

Элруил сначала не поверил словам, обращенных к Ниэллону. Он прищурился на происходящее у кровати, и хотя толком ничего не видел за чужой спиной, но понимал суть. Слишком хорошо понимал. Сцена и роли участников прояснились в сознании. Обсидиановый князь не был жрецом, раз потребовал проверить благословение, в отличие от лекаря, который при этом не мог коснуться оружия, и сейчас с осторожностью навис над ним. Светлый взгляд упал на увесистую сумку. Затем на больного Сераписа. Больного на голову, раз так бесхитростно раскрыл своего тёмного жреца перед ним.

— Вы мне не поверите, — невозмутимо начал Элруил. Это не было ни шуткой, ни вводным словом к нелепой истории, а фактом, что не нуждался в сокрытии, в отличие от чьих-то попыток ему угрожать, убить да присутствия на личной службе жреца разрушения. Он не привык говорить правду, когда все охотнее привечали ложь. Но заминка, чтобы её придумать, так же не добавила бы словам убедительности.

— Ничего особенного, я просто взял и не испытал с этим никаких трудностей, — он пожал плечами, затем напомнил Серапису: — Мне льстит столь высокое мнение о моих способностях, но при всем желании у меня тогда не было момента сделать что-то, кроме как притянуть клинок. И я его вернул, а теперь мне нужно спешить. Меня ждут.

Результат оказался закономерным. Раздражение встало комом в горле, и Элруилу хотелось выколоть парой острых фраз недоверчивые глаза, что сосредоточились на нём. Выход, казалось, открывался только с правильной фразой. Дроу предположил, что от него заодно с секретом ждали чистосердечного признания во всех грехах, взрыве таможни, шпионстве, покушении на короля, юстициара и даже в открытии Разлома. Идея родилась красноречивее любых доводов.

Прежде он не собирался прикасаться к тайне, которая ставила его в опасное положение, не окажись ей само нахождение в покоях юстициара, где путь пролегал через окно или общество южан. Остановился перед «или». Руки всё ещё касались Пряжи и помнили вес кинжала, который вдруг пожелали вернуть. Тот стрелой пролетел через полкомнаты к Элруилу. Лезвие со свистом рассекло воздух. Рукоять легла в одну ладонь, а другой рукой дроу взялся за острие и показательно покрутил оружие перед собой с красноречивым взглядом: «А теперь видите?»

Мероприятия по случаю коронации были в самом разгаре; приёмы, прогулки, турниры, ярмарки… Ллевелла знала, что отдохнуть у неё не получится. Коронация — это не только праздник, но и повод встретиться с видными деятелями и аристократами других стран, обсудить договорённости, союзы, а когда ты представляешь сразу два государства, приходится поспевать везде и всюду. С момента приезда в Вечный Дол прошла какая-то неделя, но она казалась вечностью, слишком много встреч, много разговоров, а ещё сознания то и дело касалась мысль, что по приезду на родину принцессу едва не убили. Воспоминания о покушении Элла всячески гнала от себя, приходилось скрывать эту информацию от общественности, а потому она приветливо улыбалась, поддерживала разговоры, в общем, вела себя так, как подобает сестре короля.

Когда гранадская инфанта попросила аудиенции, то Ллевелла несколько удивилась, но ответила согласием. Она не могла представить о чём с ней хочет поговорить Фиделия Кастро, но предположила, что это нечто важное, а не просто повод познакомиться двум принцессам. Конечно, она сразу навела о девушке справки, но мало что удалось узнать, лишь слухи о дурном нраве и слишком вольном поведении, но это почти ни о чём не говорило. «То, что слишком вольно для Гранады, в Дол Галадрине назовут обычным вторником». Лучшим местом для встречи Элла посчитала один из садов Закатного дворца и заранее дала распоряжение, чтобы девушку проводили, когда она приедет.

Очередной раз проверяя завтрашний доклад для Саммита, Элла не заметила, как пролетело время. Было велено предупредить гостью о небольшом опоздании, пока она приводила себя в порядок. Собранные в тугой пучок волосы были распущены и спускались по спине мягким водопадом, строгий наряд сменился на бело-золотое платье на тонких лямках, шрамы на теле, как и яркие веснушки на щеках и носу были спрятаны магией иллюзий. В Белой Башне она не скрывала своих ожогов, ни старых, ни тех, что иногда появлялись на руках после экспериментов, но в Вечном Доле всё было иначе, здесь ощущаешь себя так, будто находишься на столе ученого, который собрал консилиум – за тобой неустанно наблюдают, всё подмечают, обсуждают. Это раздражало, но таковы реалии дворцовой жизни. «Пора».

Принцессу положено сопровождать фрейлинам, но как только Элла начала карьеру в магической академии, то необходимость в них отпала, к её радости. Она их не любила, много болтают, охочие до сплетен, не всегда умны. Теперь её сопровождали два гвардейца Белой Стражи и личный секретарь, который, по иронии судьбы, был болтливее всех фрейлин Закатного дворца вместе взятых.
Ллевелла неспешно вышла в сад, выражение её лица было несколько отрешённым, будто бы она пребывала в собственных мыслях. Тонкие пальцы рук касались кустов с цветами, кончиков листьев, нежных лепестков. Здесь было спокойно и умиротворённо, самое то для беседы.

Как только девушки оказались рядом, то их представили друг другу. Элла повернулась к стражам и секретарю и коротко кивнула, Даэрил, поняв знак начальницы, убрался подальше, чтобы не мешать разговору, гвардейцы тоже отошли, но о своих обязанностях не забывали, осматривали территорию, несмотря на заверения принцессы, что в Закатном дворце она в безопасности.

— Рада приветствовать, Ваше Высочество, — Ллевелла слегка склонила голову, зоркий взгляд заметил следы ожогов на руках Фиделии, это вызвало мягкую улыбку, у неё иногда тоже появляются такие, — вы впервые в Анор-Эннорате? — аккуратным жестом она указала в сторону длинной тропинки, над ней возвышались деревья, кроны которых облепили каменные арки, пряча их от посторонних глаз, приглашая гостью на прогулку. — Признаться, ваша просьба об аудиенции была несколько неожиданной.